| Об авторе
В.Скороденко. Сомерсет Моэм
Первая книга Уильяма Сомерсета Моэма (1874-1965), роман "Лиза из
Ламбета", увидела свет в 1897 г.; последняя прижизненная публикация,
автобиографические заметки "Взгляд в прошлое", печаталась осенью 1962 г. на
страницах лондонской "Санди экспресс". Шестьдесят пять лет, их разделяющие,
- время литературной деятельности маститого английского автора: прозаика,
драматурга, эссеиста, литературного критика.
Литературная биография писателя, как он сам признавал, сложилась
удачно. "Лиза из Ламбета", воссоздавшая быт и нравы лондонских трущоб конца
прошлого века - Моэму часто приходилось там бывать, когда он изучал медицину
при больнице св. Фомы, - большого успеха не имела. Однако же и ревнители
"чистоты нравов", устроившие остервенелый разнос книгам Т. Харди "Тэсс из
рода д'Эрбервиллей" (1891) и "Джуд Незаметный" (1896), как-то обошли
вниманием роман Моэма; может быть, потому, что шельмование "Джуда", имевшее
место незадолго до появления "Лизы", разрядило их критический запал. Как бы
там ни было, книга Моэма получила даже несколько благожелательных отзывов, и
это укрепило начинающего автора в решении предпочесть литературную карьеру
медицинской. Он долго пробивал свои пьесы, но, раз попав на сцену, они имели
у публики стабильный успех, и, хотя сейчас их известность - в отличие от его
романов и рассказов - изрядно померкла, в то время они принесли автору
достаточно денег, чтобы вести независимый образ жизни.
Читатель, конечно, заметит, что в книгах Моэма нередко заходит разговор
о деньгах. Иной раз этого требует сюжет, как, например, в романе "Острие
бритвы" (1944), в других случаях разговор возникает применительно к
собственному творчеству писателя. Моэм не скрывал того факта, что пишет не
ради денег, а для того, чтобы избавиться от преследующих его воображение
замыслов, характеров, типов, но при этом отнюдь не возражает, если
творчество обеспечивает ему, помимо прочего, еще и возможность писать то,
что он хочет, и быть самому себе хозяином. Законное, с точки зрения здравого
смысла, желание художника многими критиками воспринималось как убедительное
свидетельство пресловутого моэмовского "цинизма", миф о котором сумел
пережить писателя-долгожителя. Между тем речь может идти уж никак не о
корыстолюбии, но о жизненном опыте человека, который изведал бедность в
юности и достаточно насмотрелся картин униженности, нищеты и бесправия,
чтобы понять: бедность в ореоле святости и кроткого смирения - выдумка,
нищета не украшает, а растлевает и толкает на преступления.
Вот почему Моэм рассматривал писательство и как способ заработать на
жизнь, как ремесло и труд, не менее, но и не более почетные и достойные, чем
прочие честные ремесла и работы: "У художника нет никаких оснований
относиться к другим людям свысока. Он дурак, если воображает, что его знания
чем-то важнее, и кретин, если не умеет подойти к каждому человеку как к
равному". Можно представить, как это и другие подобные высказывания в книге
"Подводя итоги" (1938), позднее прозвучавшие и в таких сочинениях
эссеистско-автобиографического плана, как "Записная книжка писателя" (1949)
и "Точки зрения" (1958), могли взбесить самодовольных "жрецов изящного",
кичащихся своей принадлежностью к числу избранных и посвященных. С их точки
зрения, "цинизм" - еще мягко сказано о коллеге по творческому цеху, который
позволяет себе утверждать: "...умение правильно охарактеризовать картину
ничуть не выше умения разобраться в том, отчего заглох мотор".
Демократизм сослужил ему хорошую службу и в чисто литературной сфере:
благополучная литературная биография немыслима без взаимопонимания между
автором и читателем, их непрерывающегося благожелательного контакта.
Уважительное отношение Моэма к труду и ремеслам следствием своим имело столь
же уважительный подход к потенциальному читателю, каковым мог быть
ремесленник или рабочий. Писатель неизменно выступал против нарочитой
усложненности формы, заведомой неясности выражения мысли, особенно в тех
случаях, когда непонятность "...рядится в одежды аристократизма. Автор
затуманивает свою мысль, чтобы сделать ее недоступной для толпы" ("Подводя
итоги"). "Я отказываюсь верить, - там же прокламирует Моэм, - что красота -
это достояние единиц, и склонен думать, что искусство, имеющее смысл только
для людей, прошедших специальную подготовку, столь же незначительно, как те
единицы, которым оно что-то говорит. Подлинно великим и значительным
искусством могут наслаждаться все. Искусство касты - это просто игрушка".
Моэма легко читать, но за этой легкостью кроются кропотливая работа над
стилем, высокий профессионализм, культура мысли и слова. Легковесность
проблематики, облегченность художественных решений тут решительно ни при
чем, однако упреки в том и другом и по сей день высказываются по его адресу.
Литературный дебют Моэма выпал на последние годы правления королевы
Виктории, когда Британская империя была в зените могущества. Скончался
писатель, когда империя фактически прекратила свое существование. Если
подходить к им написанному с формальными мерками, остается признать, что в
романах и рассказах Моэма нет суждений по экономическим и политическим
аспектам. Но формальный подход тем и плох, что формален.
Не приходится поэтому удивляться, что нравственная и эстетическая
критика мира буржуа почти во всех произведениях Моэма выливается, как
правило, в очень тонкое, едко-ироническое развенчание снобизма, опирающееся
на тщательный отбор характерных словечек, жестов, черт внешнего облика и
психологических реакций персонажа. Эстетствующий сноб Элрой Кир ("Пироги и
пиво"), помощник губернатора Гонконга Чарлз Таунсенд и его жена Дороти
("Узорный покров", 1925), американец Эллиот Темплтон, потрясающая в своей
гротескной убедительности квинтэссенция снобизма ("Острие бритвы"), - образы
первого ряда, но писатель не упускает случая выявить и припечатать
социальный феномен на уровне персонажей второго, третьего, десятого плана, и
каждый раз ему хватает для "моментального" портрета пары фраз, неожиданного
сравнения, одного-двух штрихов или единственной детали. Так, снобизм
снедаемой честолюбием жены скромного адвоката передан одним предложением:
"За двадцать пять лет миссис Гарстин ни разу не пригласила в гости человека
просто потому, что он ей нравился" ("Узорный покров").
Верный традициям английской литературы, искушенной в художественном
анализе снобизма, - традициям Свифта и Джейн Остен, Диккенса и Теккерея,
Джордж Элиот и Т. Харди, - Моэм язвит своей иронией не человека вообще, но
лишь извращение его природы под влиянием нормативных требований социальных
условностей. И если он всегда готов пенять человека, сделав скидку на
естественные слабости и несовершенства рода людского, то на культ
условностей и жрецов этого культа его терпимость не распространяется.
В лучшем случае, свидетельствуют сюжеты произведений Моэма, снобистское
миропонимание оборачивается трагикомедией (как в рассказах "Нечто
человеческое" или "Ровно дюжина"), которая, однако, может завершиться самой
плачевной развязкой (новелла "В львиной шкуре"). В условиях же колониальной
действительности строгое соблюдение нравственных и социальных прописей кода
"белого человека" или, напротив, их нарушение служит источником жизненных
трагедий, загубленных судеб и репутаций, надругательства над человеческим
достоинством, подлостей и преступлений, создает нравственный климат, не
только допускающий, но потворствующий забвению общечеловеческой морали при
внешнем соблюдении принятого социального "протокола".
Этот климат, кстати, определяет конфликт в романе "Узорный покров" -
легкость, с какой неискушенная героиня, влюбившись в образцового "сахиба"
Чарли Таунсенда, изменяет мужу, и жестокость отрезвления, наступающего,
когда ее живое чувство грубо пресекается во имя буквы приличий: "...когда ты
требуешь, чтобы со мною развелась жена, к которой я очень привязан, и чтобы
я погубил свою карьеру, женившись на тебе, ты требуешь очень многого".
На поверку получается, что Моэм сказал свое слово об "имперском"
общественном сознании соотечественников, причем сделал это в свойственной
ему внешне нейтральной манере, когда не автор своими подсказками и
пояснениями, а сам художественный материал, соответствующим образом
организованный сюжет и персонажи, раскрывающиеся преимущественно извне,
ведут читателя к определенному моральному выводу о куске жизни.
И не только это. Поездка в Россию и то, что увидел там этот
проницательный наблюдатель, думается, могли укрепить его в некоторых
соображениях, к которым он пришел еще у себя на родине и которыми позже
поделился в книге "Подводя итоги": "Трудно примириться с тем, что у людей
нет работы; что самая работа так уныла; что они, а с ними их жены и дети,
живут впроголодь и впереди их не ждет ничего, кроме нищеты. Если помочь
этому может только революция, тогда пусть будет революция, и поскорее". Тем
более маловероятным представляется, чтобы "русский" опыт и провал миссии в
Петрограде не внесли своей лепты в признание Моэмом неизбежности и
необратимости революционных преобразований общества: "Я не сомневаюсь, что
пролетариат, все яснее сознавая свои права, в конце концов захватит власть в
одной стране за другой, и я не перестаю дивиться, почему нынешние правящие
классы, чем упорствовать в напрасной борьбе с этой неодолимой силой, не
используют всякую возможность подготовить массы к выполнению предстоящих им
задач, так чтобы, когда нынешних правителей отстранят от дел, их постигла бы
менее жестокая участь, чем в России". Моэму никак не откажешь в трезвом
понимании исторических процессов независимо от того, устраивали они его или
Наследие Моэма неравнозначно, а созданное им отмечено известной
сдержанностью, остраненностью и рационализмом в передаче биения жизни. Может
быть, лучше своих критиков понимал это и сказал об этом он сам: "...в
произведениях моих нет и не может быть той теплоты, широкой человечности и
душевной ясности, которые мы находим лишь у самых великих писателей"
("Подводя итоги"). Но в его лучших книгах, выдержавших испытание временем и
обеспечивших ему место в ряду классиков английской литературы XX века,
ставятся большие, общечеловеческого и общефилософского плана, проблемы.
"Мне представляется, что на мир, в котором мы живем, можно смотреть без
отвращения только потому, что есть красота, которую человек время от времени
создает из хаоса... И больше всего красоты заключено в прекрасно прожитой
жизни. Это - самое высокое произведение искусства".
Но и этот ответ пересматривается в "Острие бритвы", о чем еще пойдет
речь. Здесь же интересно остановиться на высказывании писателя в LXXI главе
"Итогов": "Ни цели, ни смысла в жизни нет". Оно возникает в определенном
контексте, а именно: перед этим Моэм с истинно вольтеровской въедливостью и
неопровержимой логикой сводит и дополнительно обосновывает доводы разума,
отвергающие божественное бытие и индивидуальное бессмертие. При этом он
показывает, что для сознания, лишившегося опоры христианской идеи и не
обретшего положительного начала в иной философской системе, жизнь
действительно предстает утратившей смысл и назначение. Можно напомнить, что
такое "промежуточное" состояние сознания бывало ведомо не одному Моэму, но и
тем, кого он называл самыми великими писателями. "Истина была то, что жизнь
есть бессмыслица", - читаем в "Исповеди" Льва Толстого {Толстой Л. Н. Собр.
соч.: В 22 т. Т. 16. М.: Художественная литература, 1983. С. 117.}.
"Луна и грош" - роман о судьбе художника. Замысел книги подсказан
биографией знаменитого французского живописца Поля Гогена, и в критике
нередки попытки упрекать Моэма за искажение правды образа и отход от фактов.
На эти упреки, высказывающиеся, кстати, и в связи с романом "Пироги и пиво",
где усматривается искажение облика Томаса Харди и некоторых его
современников, лучше всего ответить словами самого Моэма из предисловия к
"Записной книжке": "Я никогда не считал, что могу написать что-то из ничего,
я всегда нуждался в каком-нибудь реальном факте или характере в качестве
исходной точки, но затем мое воображение, моя выдумка, чувство драматизма
неизменно превращали все это в нечто принадлежащее мне" {Вопросы литературы.
1966. Э 4. С. 139.}. Чарлз Стрикленд, преуспевающий биржевик, бросивший
работу, семью и родину, чтобы, исковеркав несколько судеб, стать живописцем,
создать гениальные полотна, оцененные уже после его смерти, и погибнуть на
Таити в нищете и безвестности, несомненно, принадлежит Моэму, и только ему.
Такая красота - красота "прекрасно прожитой жизни", "самое высокое
произведение искусства" - возникает на страницах "Узорного покрова".
Этот роман о силе любовного наваждения, его преодоления и трудном
становлении души и характера никогда не числился среди наиболее значительных
книг писателя, а между тем это важная веха в его творческом развитии, и в
нем есть все то, что составляет сильную сторону прозы Моэма. Есть
реалистическая трактовка восточной экзотики, этого традиционного элемента
английской романтической и неоромантической литературы. Есть проницательное
изображение британского колониального чиновничества. Есть злое развенчание
снобизма, эгоизма и ханжества. Есть характеры, показанные в развитии и
крайних проявлениях взаимоисключающих побуждений. Есть присущее "цинику"
Моэму умение различить и ненавязчиво открыть читателю красоту там, где она
присутствует, - в картинах чужой страны и жизни ее народа, в природе и
неодушевленном предмете, в физическом и нравственном облике человека.
Центральные эпизоды романа разворачиваются в китайском городке, куда
приезжает правительственный бактериолог Уолтер Фейн бороться с эпидемией
холеры и куда он привозит с собой жену - в расчете на то, что само
провидение так или иначе разрешит мучительное и безвыходное положение, в
которое оба они попали из-за любви Китти к Таунсенду. С этого места в
развитии событий сюжет разделяется на два параллельных "рукава":
самоотверженной войне местных властей, медиков и монахинь из католического
монастыря против эпидемии в духовном плане соответствует внутренняя борьба
Китти со своей постылой любовью к пошлому и пустому снобу.
Прослеживая душевные движения героини во всей их непоследовательности и
эмоциональной путанице, Моэм показывает, как исподволь, незаметно для нее
самой меняется строй мыслей и чувств Китти, ее отношение к жизни, как
вызревает в ней "невеселая прозорливость, рожденная страданием", и понимание
долга. С интуицией настоящего психолога писатель отмечает при этом, что в
воспитании чувств Китти пример мужа, проявляющего чудеса самоотверженности и
погибающего, спасая чужие жизни, не играет существенной роли, потому что она
не любит Уолтера, хотя объективно и признает его достоинства. Но эти
последние не затрагивают ее существа, тогда как пример сестер-монахинь,
напротив, пробуждает в ней самый живой и трепетный отклик.
"Красота души", которую ощущает героиня в их подвижничестве, в их, по
терминологии Моэма, "правильных поступках", и оказывает решающее воздействие
на ее дальнейшую судьбу. Писатель подчеркивает, что причина тому отнюдь не в
откровении христианского свойства: "...хотя их образ жизни внушал ей такое
уважение, вера, толкавшая их на такой образ жизни, оставляла ее
равнодушной". Но преподанный ей урок "прекрасно прожитой жизни" выводит ее
на путь освобождения от "бремени страстей человеческих". Сама не подозревая
об этом, Китти находит то, что в восточной философии обозначает понятие
"дао", включающее в себя идеи судьбы, предназначения и жизненного пути.
Интерес Моэма к восточным религиозно-философским системам не случаен -
они привлекали не одно поколение интеллигенции и молодежи на Западе как
возможная альтернатива деляческому буржуазному прагматизму, христианской
догматике и черному пессимизму философии отчаяния во всех ее разновидностях,
от Шопенгауэра до экзистенциалистов. Однако мудрый скептик Моэм, в отличие,
например, от своего соотечественника и крупного писателя Олдоса Хаксли, не
принимал восточный мистицизм на веру, тем более не превращал в веру, то есть
не ставил новую религию на место старого христианства. Так и для его героя
веданта не символ веры, а своеобразное руководство в повседневной жизни;
основательное штудирование веданты под наставничеством обязательного учителя
- "гуру" - лишь укрепляет Ларри в том, о чем он уже догадывался, помогает
сформулировать ответ на некоторые вопросы, который уже перед ним маячил,
В вопросах формы писатель был так же взыскателен, как и в отношении
содержания своей прозы. Он был профессионалом в хорошем смысле, писал каждый
день, и только дряхлость положила конец этой привычке, с годами
превратившейся в потребность. Он ни разу, даже будучи уже признанным
мастером, не позволил себе представить на суд публики "сырую" или по
каким-то причинам не удовлетворяющую его вещь. Он жестко следовал
реалистическим принципам композиции и построения характера, которые полагал
наиболее отвечающими складу своего дарования: "Сюжет, который автор
рассказывает, должен быть ясным и убедительным; он должен иметь начало,
середину и конец, причем конец должен естественным образом вытекать из
начала... Так же как поведение и речь персонажа должны вытекать из его
характера" ("Десять романистов и их романы") {Вопросы литературы. 1964. Э 4.
Над фразой и словом он работал упорно, доводя каждое предложение до
филигранной отделки. "После долгих размышлений я решил, что мне следует
стремиться к ясности, простоте и благозвучию" - так сам Моэм определил в
"Итогах" специфические черты своего письма, и читатель находит у него особую
соразмерность между смысловым наполнением, звучанием и даже внешним рисунком
предложения, фразы. К его прозе с полным основанием можно отнести канон
совершенной поэтической речи, в образной форме описанный великим поэтом
английского языка нынешнего столетия Т. С. Элиотом:
|
|
