Театр. Часть4
в Стратфорде-на-Эйвоне]. Майкл гастролировал по провинции и играл самые
разные роли. Он скоро понял, что с Шекспиром далеко не уедешь, и если он
хочет стать ведущим актером, ему надо научиться играть в современных
пьесах. В Миддлпуле был театр с постоянной труппой и постоянным
репертуаром, привлекавший к себе большое внимание; им заведовал некий
Джеймс Лэнгтон. Проработав в труппе Бенсона три года, Майкл написал
Лэнгтону, когда они собирались в очередную поездку в Миддлпул, и спросил,
нельзя ли с ним повидаться. Джимми Лэнгтон, толстый, лысый, краснощекий
мужчина сорока пяти лет, похожий на одного из зажиточных бюргеров Рубенса,
обожал театр. Он был эксцентричен, самонадеян, полон кипучей энергии,
тщеславен и неотразим. Он любил играть, но его внешние данные годились для
очень немногих ролей, и слава богу, так как актер он был плохой. Он не мог
умерить присущую ему экспансивность, и, хотя внимательно изучал и
обдумывал свою роль, все они превращались в гротеск. Он утрировал каждый
жест, чрезмерно подчеркивал каждое слово. Но когда он вел репетицию с
труппой - иное дело, тогда он не переносил никакой наигранности. Ухо у
Джимми было идеальное, и хотя сам он и слова не мог произнести в нужной
тональности, сразу замечал, если фальшивил кто-то другой.
- Не _будьте_ естественны, - говорил он актерам. - На сцене не место
этому. Здесь все - притворство. Но извольте _казаться_ естественными.
Джимми выжимал из актеров все соки. Утром, с десяти до двух, шли
репетиции, затем он отпускал их домой учить роли и отдохнуть перед
вечерним спектаклем. Он распекал их, он кричал на них, он насмехался над
ними. Он недостаточно им платил. Но если они хорошо исполняли трогательную
сцену, он плакал, как ребенок, и когда смешную фразу произносили так, как
ему хотелось, он хватался за бока. Если он был доволен, он прыгал по сцене
на одной ножке, а когда сердился, кидал пьесу на пол и топтал ее, а по его
щекам катились гневные слезы. Труппа смеялась над Джимми, ругала его и
делала все, чтобы ему угодить. Он возбуждал в них покровительственный
инстинкт, все они, до одного, чувствовали, что просто не могут его
подвести. Они говорили, что он дерет с них три шкуры, у них и минутки нет
свободной, такой жизни даже скотина не выдержит, и при этом им доставляло
какое-то особое удовольствие выполнять его непомерные требования. Когда он
с чувством пожимал руку старого актера, получающего семь фунтов в неделю,
и говорил: "Клянусь богом, старина, ты был просто сногсшибателен", -
старик чувствовал себя Чарлзом Кином [Кин, Чарлз Джефри (1811?-1868) -
известный английский актер].
Случилось так, что когда Майкл приехал в Миддлпул на встречу, о которой
просил в письме, Джимми Лэнгтону как раз требовался актер на амплуа
первого любовника. Он догадался, по какому поводу Майкл хочет его видеть,
и пошел накануне в театр посмотреть на его игру. Майкл выступал в роли
Меркуцио и не очень ему понравился, но когда тот вошел к нему в кабинет,
Джимми был поражен его красотой. В коричневом сюртуке и серых брюках из
легкой шерсти он, даже без грима, был так хорош, что прямо дух
захватывало. У него были непринужденные манеры, и говорил он, как
джентльмен. Пока Майкл излагал цель своего визита, Джимми внимательно за
ним наблюдал. Если он хоть как-то может играть, с такой внешностью этот
молодой человек далеко пойдет.
- Я видел вашего Меркуцио вчера, - сказал он. - Что вы сами о нем
думаете?
- Отвратительный.
- Согласен. Сколько вам лет?
- Двадцать пять.
- Вам, наверное, говорили, что вы красивы?
- Потому-то я и пошел на сцену, а не в армию, как отец.
- Черт побери, мне бы вашу внешность, какой бы я был актер!
Кончилась встреча тем, что Майкл подписал контракт. Он пробыл у Джимми
Лэнгтона два года. Вскоре он сделался любимцем труппы. Он был добродушен и
отзывчив, не жалел труда, чтобы оказать услугу. Его красота произвела
сенсацию в Миддлпуле, и у служебного входа вечно торчала куча девиц,
поджидавших, когда он выйдет. Они писали ему любовные письма и посылали
цветы. Майкл принимал их поклонение как должное, но не позволял вскружить
